Историк, революционер, общественный деятель
Книги > Русская история в самом сжатом очерке >

Разложение московского феодализма. Товарное хозяйство и крепостное право

Образование рынка; заграничная торговля и деньги (стр. 37–38). Денежное хозяйство и положение крестьян; 6арщина, «ссуда», крепостное хозяйство; монастыри и бояре; мелкие помещики (стр. 38–40). Классовая борьба в Московском государстве; публицистика, Пересветов; союз мелкого помещика и торгового капитала (стр. 41–42). Казань и Астрахань; Ливонская война; кризис поместного землевладения и переворот 1564 г.; опричнина и ее классовый смысл (стр. 42–43). Хищническое хозяйство; бегство крестьян; неурожай и голод (стр. 43–44). Беглые и колонизация южной окраины Московского государства; состав населения там; казачество, его отношение к московскому правительству; рост революционного настроения. Названный Димитрий (стр. 44–46).

Московское царство было уже гораздо более сложным целым, нежели те мелкие феодальные владения, из которых оно сложилось. Мелкие феодальные владения — удельные княжества — сплошь и рядом создавались из усадеб или монастырей, около которых были торги и довольно большие села. Вот и вся столица. Столица Московского царства, как мы уже упоминали выше, была огромным городом, огромным по–тогдашнему, одним из самых больших городов Европы в свое время. Столицы удельных княжеств могли кормиться, получая сырье кз окрестных деревень и волостей, которые немногочисленные ремесленники, жившие при дворе удельного князя или ютившиеся в слободах около монастырей, снабжали нехитрыми произведениями своего ремесла. Москва не могла существовать таким способом, она втягивала в себя огромное количество сырья, нередко из очень отдаленных мест. Это сырье часто не оставалось в Москве, а шло гораздо дальше, как было с мехами. Но даже сырье, потреблявшееся на месте, требовалось в огромном количестве, и по одной ярославской дороге в Москву ввозилось ежедневно до 700 возов со съестными припасами.

Спрашивается, как же кормился этот огромный город? Казалось бы, что тех небольших избытков, которые имелись у крестьян и которые они сбывали на рынке, должно было скоро нехватить. Нужно помнить, что тогдашнее сельское хозяйство было очень экстенсивно, как говорится теперь, т. е. очень мало доходно, потому что земля обрабатывалась плохо, не удобрялась и т. д. Тогда урожай сам третий считался уже приличным. Очевидно, что нужно было, чтобы население работало дольше, чем прежде, работало кроме пропитания себя самого еще и для снабжения городских рынков. Это — с одной стороны. С другой стороны, по мере того как Москва становилась средоточием всей русской торговли, понемногу втягивая в себя все товары, которые приходили на Русь из разных других земель (сначала, как мы видели, из Италии, потом через Новгород из Германии и т. д.), на ее рынке появлялось все больше и больше таких предметов, которые могут украсить и усладить жизнь: дорогие цветные сукна, заморские вина, разные украшения, пряности, необходимые для тогдашнего стола. Верхний слой населения, бояре и дворяне, привыкал всем этим пользоваться, но все это можно было купить только на деньги. Деньги были в княжеской казне, откуда в виде жалованья они в очень небольшом количестве попадали в карманы подручных, князя, его вассалов, но в феодальном имении деньги не росли. Теперь их можно было достать, продавая на городском рынке то сырье, которое получалось из этого самого имения.

И вот землевладелец, который раньше довольствовался тем, что получал с крестьян небольшой сравнительно натуральный оброк в виде баранов, кур, яиц и т. д., чем питался он сам и его дворня, начинает требовать сырья не только для своего продовольствия и для личных надобностей, но и для продажи. Он начинает требовать уже не определенного количества хлеба, а определенной доли урожая — ⅛, ¼, ½; он заинтересован в том, чтобы получить побольше хлеба в свои руки, потому что чем больше в его руки попадает хлеба, тем больше он будет получать и денег. Затем, помимо натурального оброка, он начинает облагать крестьян оброком денежным. Раньше всего заменяются деньгами всякие мелкие поборы, потому что мелочи барин предпочитает приобретать на городском рынке, не дожидаясь, пока их привезут из деревень. Наконец, не дожидаясь сырья, которое вырабатывают крестьяне, барин начинает сам «производить» и заводит свою запашку, чего он раньше не делал, работая разумеется не своими руками, а руками своих холопов; он сам только распоряжается хозяйством. Скоро однако и холопов ему начинает нехватать, и тогда он начинает всеми правдами и неправдами заставлять работать на этой земле крестьян.

Крестьяне, как мы помним, были подчинены барину и снабжали его всем необходимым сырьем, а также помогали ему своим физическим трудом. Но помощь эта была незначительна, и у крестьян много времени не брала. Теперь барин начинает все более и более растягивать эту натуральную повинность крестьян. Раньше например они работали на барина восемь дней в году, теперь барин требует от них два дня в неделю, потом три дня, потом еще больше. Так усиливается рядом с крестьянским оброком барщина, становясь наиболее тяжелой повинностью крестьян. Но этого мало барину. Ему хочется заполучить рабочие руки крестьян и их время целиком в свое распоряжение. И вот он пользуется тем, что крестьянская молодежь, только что поженившаяся, устраивая свое хозяйство, не может обойтись без чьей–нибудь помощи. Ей нужно обзавестись и избою, и инвентарем (скотом, земледельческими орудиями), и семенами на посев, и хлебом, чем прокормиться первое время, и т. д. Барин всем этим охотно снабжал новую крестьянскую семью и за это обязывал ее работать на себя на условиях, которые чем дальше, тем становились тяжелее. При помощи этой «ссуды» он закабалял крестьян («кабала» — долговая расписка на старом русском языке). Само собою разумеется, что крестьянам все эти новые порядки не нравились, и те старые крестьяне, старожилы, которых барин начал гонять на барщину, и те задолжавшие барину молодые крестьяне— новопорядчики, с которых он требовал оброка и барщины в больших размерах, старались уклониться от новых тягот и по мере возможности уйти от барина. Тогда барин стал обращаться к более старшим, чем он, феодалам и в конце концов к московскому великому князю и стал получать от него грамоты, разрешающие ему своих крестьян «от себя не выпускать», а тех, которые ушли, разыскивать и насильно водворять обратно. Раньше всего такими грамотами обеспечили себя монастыри. Самая ранняя, какую мы знаем, относится к Троице–сергиевскому монастырю. Монастыри вообще были лучшими сельскими хозяевами того времени. Они шли впереди и в деле образования торгового капитала. Благодаря приношениям благочестивых людей, с одной стороны, благодаря тому, что монастыри являлись местом, куда отдавали на хранение всякие ценности — с другой, монастыри сосредоточили в своих руках огромные суммы денег. На эти деньги они вели торговлю. Соловецкий монастырь например торговал солью на всю Россию, Кирилло–белозерский и Троице–сергиевский — хлебом на широком пространстве. А во–вторых, они приобретали землю, преимущественно у разорившихся землевладельцев, и на этой земле заводили первое настоящее крепостное хозяйство, с тяжелой барщиной для крестьян и с порядками очень строгими. Это были первые хорошо устроенные крепостные имения в России. Что касается остальных феодалов, то они далеко отставали от монастырей в этом отношении. Феодал был прежде всего человек военный. У него много времени брали походы. Кроме того, чем феодал был крупнее, тем больше у него было расходов на так называемое «представительство». Он должен был тянуться за другими, более крупными феодалами, содержать большой двор, как вооруженный, так и невооруженный, одеваться в роскошные платья, чтобы не ударить лицом в грязь перед другими. Наконец и он сам хотел пожить, попить и поесть не менее сладко, чем другие. Отсюда то, что он приобретал, продавая на рынке то, что производили его крестьяне, очень быстро утекало из его карманов, он еще более занимал, преимущественно у тех же монастырей, и в конце концов сам попадал в то же почти положение неоплатного дожника, в каком он держал своих крестьян. Значит крупные феодалы, высшие классы в особенности, благодаря новому хозяйству скорее разорялись, чем наживались.

Гораздо лучше удавалось хозяйство мелкому помещику, вышедшему часто из крестьян или из холопов, который жил подчас скупо и бедно, но зато сумел прибрать к рукам тех немногих крестьян, которых он держал в своей зависимости. Этот мелкий помещик обыкновенно не находил себе земли в старой распаханной волости и являлся благодаря этому своего рода колонизатором. Он основывал новые деревни и переселял туда крестьян. Но так как мелкие владельцы эксплоатировали крестьян гораздо больше, чем крупные, именно потому, что крестьян у них было гораздо меньше, то крестьяне шли к ним неохотно. Мелкие помещики с завистью смотрели на большие имения, где было много крестьян, где было много распаханной (культурной) земли и владельцы которых, «ленивые богатины», лежа на боку, опивались заморскими винами и медами, как казалось им, ничего путного не делая и только зря проживая деньги. Недружелюбно поглялывали мелкие помещики и на богатые монастыри; последние, располагая огромными капиталами, гораздо лучше привязывали к себе крестьян, чем помещики, все денежные средства которых заключались в небольшом жалованьи, в небольшой денежной сумме, получавшейся ими за военную службу, за свои походы.

Так мало–помалу феодальный класс распался на две или даже, если хотите, на три части: на крупное феодальное барство, потомков бывших князей и других крупных землевладельцев, владевших огромными вотчинами, но все более разорявшихся, и на мелкое дворянство, которое, наоборот, создавало новое хозяйство и с великим трудом, что называется, выбивалось в люди, сколачивая себе кое–какое достояние. А рядом с этими двумя классами стояло одинаково ненавистное им обоим крупное церковное землевладение. Эти три класса — боярство, церковь и дворянство — господствовали над русской деревней, а в городе все сильнее и сильнее укреплялась еще четвертая сила — это сила торгового капитала, сосредоточенная в руках немногочисленных оптовых торговцев, ведущих дело главным образом с заграницей, — гостей, которые в свою очередь держали в денежной зависимости от себя мелкое купечество и массу черного люда, лавочников, мелких ремесленников и т. д., не завоевавших себе свободу, какою они пользовались в Новгороде, и все же представлявших силу, с которой должны были считаться даже московские князья.

Вот из каких элементов создалось московское общество в XVI в. Нетрудно видеть, что отношения между этими различными классами не могли быть дружелюбные и что между ними, как раньше между феодальными владельцами, должна была возникнуть борьба, в которой должен был победить сильнейший. Сильнейшим оказался союз двух новых классов — поместного дворянство и горожан — против старой феодальной знати и церковного землевладения.1

Из этих гораздо более сложных, чем прежде, отношений выходит целый ряд переворотов и потрясений, которыми отмечены в русской истории XVI и начало ХVII в. Так как при этом господствующие классы в это время были уже гораздо более образованные, чем раньше, среди них было очень много грамотных и привыкших излагать свои мысли на бумаге, то борьба была гораздо сознательнее, чем раньше. Раньше какой–нибудь феодал, при помощи самых грубых, достойных африканского дикаря хитростей отняв землю у своего соседа, разве только что старался замолить свой грех, построив монастырь или дав по крайней мере уже существующему жирный кусок от захваченного. Дальше этого его сознание совершенного им преступления не шла. Теперь отдельные классы, оспаривая друг у друга землю и власть над трудящимися, стараются доказать свою правоту. Примерами из иностранной истории или священного писания и т. д. стараются показать, что то, что нужно им, будто бы очень хорошо для всех. Иногда даже они начинают заступаться за угнетенных и обиженных и выступают как будто представителями народных масс и их интересов.

В XVI в. у нас появляется вдруг — что и не снилось Москве XIV в. — политическая литература, публицистика, и эта сознательность борьбы делают ее конечно еще более яркой и интересной. Как всегда бывает в подобных случаях, наиболее талантливыми в этой нарождающейся на Руси публицистике являются представители нового класса, тех, которые пробивают себе дорогу, — нового поместного землевладения и городского класса, буржуазии. От них дошли до нас самые лучшие произведения тогдашней публицистики. По этим произведениям мы можем судить о тогдашней борьбе классов, — о том, чего они желали. В половине XVI в. какой–то представитель мелкого дворянского землевладения, скрывшийся под именем Пересветова, жестоко нападает на боярство, доказывая, что бояре, «ленивые богатины», непременно доведут до гибели Московское царство и его государя. Он требует, чтобы власть была отнята у бояр, и рисует картину полицейского государства, управляющегося чиновниками на жалованьи, а не землевладельцами, с постоянной армией, также наемной и вооруженной по последнему слову тогдашнего военного искусства — «с огненным боем», т. е. огнестрельным оружием, с правильно устроенным судом, с правильным сбором налогов и т. д. Программа настолько обширная, что она осуществилась на Руси только через сто лет с лишком после Пересветова. В особенности дворянский публицист настаивал на энергичной внешней политике. Он требовал завоеваний. Прежде всего завоевания Казани, а затем вообще наступательной завоевательной войны. Мы уже упоминали, что для небогатых землевладельцев той поры не было другого источника достать денег для первоначального обзаведения хозяйством, как получая из казны жалованье.

Жалованье выдавалось за походы. Отсюда для массы «убогих воинников» походы представлялись желательными, не говоря уже о том, что во время походов можно было грабить и что последствием завоеваний был захват обширных земель, где помещики надеялись найти выход из земельной тесноты. То, что Казань действительно была завоевана вместе со всем Поволжьем до Астрахани именно в это время, показывает, что пожелания мелкодворянской массы не были пустым звуком, что с ее требованиями достаточно считались.

В то же время мы видим, что ее интересы сходились с интересами торгового капитала. Если помещику нужна была земля под Казанью, то торговому капиталу нужна была Волга как торговый путь из России на Восток, откуда тогда шли в Европу шелк и разные другие, очень ценившиеся в Европе товары. Помещики имели таким образом могучего союзника в лице торгового капитала, а этот в свою очередь держал в зависимости от себя всю массу городского населения.

Перед феодальными боярами вырастал страшный враг. Они еще продолжали держать в руках по старой памяти политическую власть, пытались опровергать дворянскую публицистику, доказывая, что наступательная внешняя политика богу не угодна, что царь ответит за пролитую кровь и что будто бы сам бог велел царю управлять государством не в одиночку, а непременно с боярами, но все это выходило очень бледно и слабо перед натиском новых общественных классов. Между тем эти последние, не удовлетворившись Казанью, начинают требовать наступательной политики и в других направлениях, в направлении западном. Захватив нижний конец большого водного пути, связывающего Западную Европу и Среднюю Азию через Волгу и Каспийское море, торговый капитал, опираясь на помещиков, начинает отвоевывать верхний конец этого пути — выход к Балтийскому морю. С этим связана большая война, которую вел Иван Васильевич Грозный, внук того Ивана Васильевича, который поработил Новгород, — так называемая Ливонская война из–за Балтийского побережья.

Но захватить Казань и Астрахань, которые находились в руках остатков татарской орды, в это время совершенно разложившейся и ослабевшей, было сравнительно легко, тогда как на берегах Балтийского моря Московское царство встретилось с сильными воинственными державами, которые были гораздо образованнее тогдашней России, — с Польшей и Швецией. Ливонская война прошла неудачно, и в этой неудаче помещики и богатое купечество обвинили прежде всего конечно бояр. Военное поражение они приписывали боярской измене. В отдельных случаях отчасти этот взгляд оправдывался. Один видный боярин, главнокомандующий московскими войсками в Ливонии, князь Курбский действительно перешел на сторону неприятеля. Неудачная война окончательно лишила помещиков надежды расширить свою землю путем внешних завоеваний. Им некуда было податься, нечего было больше захватить, кроме старых боярских вотчин внутри самого Московского царства, в то же время и торговый капитал был крайне раздражен неудачной войной, которую он тоже приписывал боярской измене или по крайней мере боярской трусости и неумелости.

В 1564 г. помещики вместе с богатым купечеством и произвели государственный переворот. Они захватили власть, а на боярство за его якобы измену обрушились жестоким террором. Целые боярские семьи были беспощадно истреблены, а земли были конфискованы и отданы в «опричину». «Опричиной», «двором» называлась та новая форма государственного управления, которую создавали помещики; суть ее была в том, что теперь управлял, на словах, лично царь, а не царь с боярами, как раньше. Боярская дума сохранилась, но она потеряла всякое значение. Господство дворянства и купечества выразилось таким образом в диктатуре, в огромном усилении царской власти. Террор не ограничивался боярством, — он распространился на целый ряд других общественных групп, связанных со старым порядком (церковь, монастыри, остатки новгородского торгового капитала и т. д.), крепко засел в народной памяти и дал повод прозвать царствовавшего тогда Ивана Васильевича — Грозным. Это конечно не значит, что Иван лично был особенно жестоким человеком и что он лично много значил в перевороте. Борьба шла не между отдельными людьми, а между классами. Но любопытно, что Иван Грозный принимал в борьбе значительное участие и принадлежал даже к числу публицистов, которые тогда выступали. В своих писаниях, письмах к бежавшему за границу Курбскому он по–своему пытается оправдать террор и доказать необходимость переворота.

Завладев властью, представители торгового капитала и среднего поместного землевладения, само собою разумеется, воспользовались этим не для того, чтобы улучшить положение крестьянской массы, хотя Пересветов в своих писаниях очень осуждает рабство и доказывает невыгоду порабощения народных масс даже с военной точки зрения, отмечая, что холоп труслив и плохо дерется. Все эти хорошие слова были теперь позабыты. Завладев богатыми боярскими вотчинами, помещики начали их грабить, доводя эксплоатацию крестьян до таких размеров, какие не снились старому боярству. У крестьян отнимали землю, превращая ее в барскую запашку, часто обирали самих крестьян в буквальном смысле слова, отнимая у них их жалкое имущество. Денежный оброк все увеличивался и увеличивался. И немудрено: прежде крестьяне какой–нибудь боярской вотчины кормили одну боярскую семью с ее челядью, а теперь эта вотчина была поделена между двумя десятками помещиков, и нужно было кормить двадцать семей с их челядью. При этом приемы обработки земли оставались старые. Сводили лес, обращали его под пашню, не удобряя земли, и, выпахав, бросали ее. Под конец XVI в. около Москвы иностранцы на месте густых лесов, о которых они слыхали, находили только одни пни, а земля была так выпахана, что большая ее часть лежала «впусте», зарастая кустарником и мелколесьем.

Разоренное крестьянство бежало куда глаза глядят. Но помещики не желали расстаться с рабочими руками и выпрашивали у правительства указ о беглых один за другим. Эти указы о поимке и возвращении беглых подали повод потом рассказывать, будто крестьяне при сыне Ивана Грозного — царе Федоре Ивановиче — были прикреплены к земле.

Торжество помещиков и купцов привело таким образом к огромному усилению эксплоатации крестьян. Появилось новое крепостное право, которое было гораздо хуже, круче прежнего феодального права. И теперь это новое, жестокое крепостное право охватило уже всю Россию. Не было таких счастливых уголков, где бы крестьяне могли от него укрыться. Недовольство крестьянской массы естественно становилось все больше и больше, тем более, что эта масса все больше и больше голодала, так как благодаря хищническому хозяйству урожай становился все меньше и меньше.

К началу следующего XVII в., при преемнике Федора Ивановича — царе Борисе Годунове, — который уже прямо был выбран на царство помещиками, так как у Федора Ивановича потомства не оказалось, — начался настоящий голод, который современники описывают в самых ужасных красках. Утверждают, что будто доходило в это время до того, что ели человеческое мясо. Так это было или нет, но во всяком случае эксплоатация помещиков становится в это время бесстыдной, как никогда, и порабощение крестьян тяжким, как тоже никогда раньше. Пользуясь крестьянским голодом, помещики теперь порабощали людей просто за кусок хлеба, да и этого куска хлеба не давало крестьянам все время, а только в рабочую пору, а затем выгоняли несчастного на все четыре стороны, предоставив ему пропитываться, как он знает. Само собой разумеется, что, несмотря на свирепые указы о возвращении беглых, бегство крестьян во все стороны еще более увеличилось в это время. Из беглых крестьян в лесах образовались целые вооруженные отряды, с которыми безуспешно старались справиться царские войска. Но наиболее предприимчивые и энергичные не ограничивались уходом в ближайшие леса, а старались пробраться до тех окраин Московского царства, где рабочих рук было еще мало, где помещики поэтому должны были дорожить крестьянином и где последнему было не очень трудно постепенно и самому сделаться чем–то вроде помещика, самостоятельным землевладельцем. В таком положении были южные окраины русского государства, юг нынешней Центральной черноземной области. Эти окраины Московского царства тогда только что еще колонизировались, только что создавались. Они были покрыты непроходимыми лесами, которые нарочно поддерживались, чтобы задерживать при помощи этих лесов набеги крымских татар, почти каждый год появлявшихся на эту окраину за живым товаром (невольниками и невольницами).

Кто посмелее, не ограничивался тем, что поселялся на этой окраине, где все–таки жилось гораздо лучше, чем в средней России, потому что здесь на одного помещика приходилось два крестьянина, и, чтобы удержать крестьян на своей земле, помещик должен был о них заботиться и не мог их очень свирепо эксплуатировать, — кто посмелее, тот не останавливался и здесь и пробирался по ту сторону пограничных лесов на совсем уже вольную землю, где власть московского царя существовала только по имени и где крестьяне были в полной безопасности от царских приставов, помещиков и от тогдашней полиции. Правда, там перед ними открывалась степь, по которой рыскали татарские орды, где было жить еще опаснее, чем на южном рубеже Московского царства. Пока одна половина населения пахала, другая стояла под ружьем и зорко вглядывалась в степь, охраняя работников от внезапного набега. Обстановка была суровая, военная, но зато жилось в этих новых местах еще более привольно, чем на южной окраине Московского царства. Здесь вдоволь было и всякого зверя и птицы в лесах, вдоволь рыбы в реках, текущих в Дон, и в самом Доне. Здесь можно было, не утруждая себя тяжелой пахотой, заниматься более легким промысловым хозяйством.

Так на юге от московского рубежа образовались вольные казацкие поселения. Все эти люди, хотя и ушли из–под Москвы от тяжелой неволи, ни о чем так не мечтали, как о том, чтобы вернуться на старое пепелище, но вернуться конечно не в виде беглых крепостных, а в виде свободных людей, которые не только не ходили бы на барщину и не платили налогов, но может быть засели бы в боярскую усадьбу и сами сделались помещиками. Такие мечты в особенности носились в умах тех наиболее счастливых из переселенцев, которые успели на новых местах обзавестись каким–нибудь хозяйством и уже конечно не желали променять своей относительно сытой и счастливой доли на жизнь простого крестьянина подмосковной деревни.

Московское правительство отлично понимало, какую опасность для помещичьего государства представляет вся эта полусвободная и совсем свободная масса, скопившаяся на южной Украине. Но оно ничего не могло поделать против этого скопления. С одной стороны, для защиты от крымских татар ему нужны были эти смелые, вооруженные, привычные к бою люди, и они даже увеличивало их число, отправляя в те края ссыльных, преступников обыкновенных и так называемых преступников политических, опальных — дворы например казненных бояр и т. д. Оно старалось только по возможности не впускать этих людей обратно во внутренние области Московского государства. Казаков при царе Борисе Годунове не впускали даже в города, мешали им приобретать порох, оружие и т. д. Эта двойственная политика — с одной стороны, пользоваться вольными людьми против татар, а с другой стороны, всячески их теснить — ни к чему конечно не привела, кроме того, что казаки и всякие другие вольные люди, скопившиеся на юге, привыкли все более и более ненавидеть власть, которая сидела в Москве, и смотреть на нее, как на своего врага. В то же время, при помощи нередко этой самой власти они все усиливались и усиливались в военном отношении.

Как раз в разгар московского голода, в начале XVII в. отношения обострились до крайности, и у казаков стала носиться мысль о том, что московский царь (мы видели, что он был не наследственный, а выборный, что было новостью в тогдашней Москве) — не настоящий, а что настояшпй царь где–то скрывается, и скорее всего между казаками.

Таким настоящим царем 6ыл будто бы младший сын Ивана Грозного, исчезнувший таинственным образом лет за 10 до того времени. По правительственным документам, он погиб от несчастного случая, наколовшись на нож во время игры. А в народе рассказывали, что его будто бы велел зарезать Борис Годунов. Словом, куда он девался, никто хорошенько не знал. И вот среди казачества стали ходить слухи, что он вовсе не зарезался сам и не зарезан, а жив, и скоро нашелся мододой человек подходящего возраста и даже, как уверяли, подходящей наружности, в котором казаки не замедлили признать именно этого самого младшего сына Грозного, Димитрия Ивановича. Когда таким образом нашелся новый царь, которого можно было противопоставить «не настоящему» царю Борису Годунову, — все было готово для начала казацкой революции, для возвращения тех, кто бежал из Московского царства от гнета, насилия и голода, на старое место, но уже не в качестве рабов, а в качестве господ. А внутри страны, внутри Московского царства, массы, доведенные голодом до последнего отчаяния, только и ждали какого–нибудь избавителя и тоже вполне готовы были признать дворянского царя Бориса Годунова не настоящим, а настоящим — любого царя, который сколько–нибудь улучшит или облегчит их положение.


  1. Пришлось употребить здесь не вполне точный термин «класс», потому что другого не придумаешь. На самом деле помещики конечно не были новым «классом», ибо они употребляли те же методы феодального принуждения, что и их предшественники — бояре. Горожане же были действительно новым классом.
от

Автор:


Поделиться статьёй с друзьями:

Для сообщения об ошибке, выделите ее и жмите Ctrl+Enter
Система Orphus

Предыдущая статья:
Следующая статья: